Серебряный век
Кто вы, мальчики? Кто вы, девочки? — спрашивает он… любя их.
Ф. М. Достоевский «Мальчик у Христа на елке».
Лучшая книга о Серебряном веке в литературе — сама литература.
Серебряный век — темное время. Лес в дачной местности, расчесанный на пробор каменной дорожкой, на которой отражается единственный источник света — в свою очередь отраженный гомон Солнца от поверхности Луны — система зеркал в черном пространстве, игрушка великана, приставленная к его страшному глазу. А вы видите улыбку на его довольном лице?..
Как страшно! Поэзии этого времени и присущ чуть не один только страх, как будто стихи поэтов — разлитая неосторожно ртуть, холодная и ядовитая.
А под маской было звездно.
Улыбалась чья-то повесть,
Короталась тихо ночь.
И задумчивая совесть,
Тихо плавая над бездной,
Уводила время прочь.
И в руках, когда-то строгих,
Был бокал стеклянных влаг,
Ночь сходила на чертоги,
Замедляя шаг.
И позвякивали миги,
И звенела влага в сердце,
И дразнил зеленый зайчик
В догоревшем хрустале.
А в шкапу дремали книги.
Там — к резной старинной дверце
Прилепился голый мальчик
На одном крыле. (А. Блок, 9 января 1907)
Я часто думал, почему Серебряный век так притягателен и так… элитарен. Ну что нам нужно от поэзии? Волшебство. Тайна за семью печатями, которые вырезывают поэты. Может быть, потому, что многие стихи Серебряного века замаскированы неученостью, которую мы наивно чувствуем в произведениях XIX века. Пушкин — как мастерски его упорядочили, словно массив цифр, выстроили прогрессию, неумолимую в своей математической красоте. Каждое стихотворение объяснено, к каждому привязан тот или иной поступок поэта, та или иная строчка письма.
Я открываю том Блока на случайной странице и выписываю стихотворение из цикла «Маски». Я не чувствую никакой ответственности. Блок — это не классик, замусоренный школьными доктринами, потому что мы Блока не успели пройти из-за водянки и карантина в 9 классе. И потому неискушенному читателю его поэзия — мир, затонувший на сотни метров в холодной воде.
О чем стихотворение? Для меня — просто о закате. И в пяти четверостишиях, как в пяти мензурках дрожит холодная влага, не то скопившаяся после проливного осеннего дождя, не то выплаканная усердным поэтом. Миги — позвякивают. Хрусталь — догорает. Влага — звенит. Совесть — плавает… И даже зайчик — зеленый, как сынок загадочного зеленого луча, который, как говорят, можно увидеть только в горах на закате.
В такой иерархии слов, а точнее — отсутствии иерархии, для меня кроется одна из тайн Серебряного века. Иное дело, что и Пушкин — совсем иной, не школьный, неупорядоченный, может быть — самый неупорядоченный.
Поэзия серебра холодная, мистическая. Я пытаюсь усвоить образы творчества, затянутые в маски Блока, Бальмонта, Брюсова, Гиппиус, и вижу ходули, на которые набросили бордовые покрывала, чтобы хоть чуть эти чудища походили на людей. И потому каждое слово поэта Серебряного века мне кажется таким весомым, потому что оно в первую очередь имеет особенную новизну, забытую страсть.
Как остро чувствуется, что сейчас не хватает страсти и доброты! И ведь нет ничего этого в Серебряном веке, который запутался в сектанстве, великолепной поэзии символов и стремлении к предсказанию. Конечно, это упрощение. Но поэзия тем и ценна, что позволяет упрощать и доводить до окончательной формулы.
Серебряный век, Серебряный век. Как заклинание. Лучшая критика — там. Безупречный вкус — там. Северный ветер, отпечатанный на холодной бумаге, сушит слезы на усталых глазах читательницы.
Нет ничего скучнее, чем писать о Серебряном веке. У Уильяма Йейтса есть выражение «счастливое искусство». Почему-то искусство этого века, несмотря на его паучью опасность мне представляется самым счастливым и оттого самым противоречивым в ушедшем столетии.
Странно. Поэзия несчастлива сама по себе, но Серебряный век довел эту мысль до абсурда. За надоедливую темноту, только поначалу кажущуюся романтической, я разлюбил этот век. Я не вижу там добра. Я только примериваю маски, выдолбленные гениальными людьми и иногда чувствую, как мое дыхание останавливается и я начинаю дышать через разрез, как мои глаза видят что-то, что объяснить не удается. И потом в страхе срываю маску и с удовольствием цитирую то, с чего началась комедия в сумасшедшем доме «Серебряный век»:
Нетрудно звезды перечесть
(И в этом утешенье есть),
Но звездочетов ты не слушай,
Не верь в ученые слова:
Холодный, звездный яд их души
Разъел, и правда их — мертва.
Ступай к рокочущему морю
И там ракушку подбери
С изнанкой розовей зари -
И всю свою печаль, все горе
Ей шепотом проговори -
И погоди одно мгновенье:
Печальный отклик прозвучит
В ответ, и скорбь твою смягчит
Жемчужное, живое пенье,
Утешит с нежностью сестры:
Одни слова еще добры
И только в песне — утешенье.
(Уильям Батлер Йейтс. Песня счастливого пастуха. Перевод Г. Кружкова)
И смотрите — в руке у меня горсть ракушек, а за окном мое время, а не какой-то страшный и болезненный Серебряный век.
Похожие посты: